Волшебный горшок Гофмана

Исполнилось 200-лет самой знаменитой сказки Гофмана – “Волшебный горшок”. Сказки этого автора давно уже вошли в сокровищницу не только немецкой, но и мировой детской литературы.

Специалисты считают, что сюжеты сказок Гофмана не имеют фольклорных истоков, они несут на себе яркий отпечаток романтизма и авторской иронии. В его произведениях черпали вдохновение многие русские писатели.

В России огромных успехом пользуются инсценировки сказок Гофмана, устраиваются экспозиции старинных и современных изданий, проводятся выставки вдохновленной писателем живописи. Все это обогащает отечественную “гофманиану”, и, по сути, делает немецкого романтика русским писателем.

Гофману была присуща вера в монопольную власть человека над душой. Нам достаточно намека на спрятанную под штукатуркой параллельную вселенную, чтобы суета будней отступила, а книга превратилась в убежище.

В его сказках пышно расцвела немецкая ветвь романтизма, начиная со сказок братьев Гримм и кончая сказками Гауфа. Однако сказки Гофмана - результат большой сознательной ра­боты над текстом: при всей ориентации на народ­ную сказочную традицию в них четко ощущается влияние эстетики романтизма и бидермейера. 

Многие из тех, кто давал Гофману пищу для сюжетов, были людьми образованными, многие из числа гугенотов; соот­ветственно, можно с уверенностью утверждать о французском влиянии.

Главное в этом мире – не перипетии магических превращений, а их возможность. Сказка будит воображение, создает мерцающие миры, приносит удовлетворение от творчества.

В реальной жизни Гофмана он был чиновником – превосходным, но не безобидным. Работая в канцелярии прусской Варшавы, Гофман выполнял предписание начальства, повелевшего раздать всем местным евреям немецкие фамилии. В хороший день от него выходили Апфельбаумы, в плохой – Каценеленбогены.

Жизнь Гофмана пришлась на лучшие годы в немецкой культуре, которые вовсе не совпадали с периодом исторического величия и  военной мощи. Напротив, тевтонский гений чахнет от побед и возрождается от поражений.

Так было с Веймаром – и с тем, в котором жил Гете, и с тем, где возникла республика. Немецкий (как, впрочем, и любой другой) золотой век мог бы уложиться в  одну человеческую жизнь – вряд ли счастливую, точно, что не спокойную. 

В разгар наполеоновских войн Гофман пробирался по Берлину мимо телег с трупами, чтобы дирижировать "Волшебной флейтой". Но в его сказках действие происходит в старинных городах с фахверковыми домами, оставляющими балки нагими.

Александр Генис пишет, что Гофмана больше любят в России, чем на родине. Немцы в нем ценят сказку, мы – еще и быль. Это – тоска по устоявшемуся осмысленному быту, освещенному бесконечной историей и вечной музыкой.

Существует мнение, что Гофман высмеивал филистерские будни, но скорее он их воспевал. Его вышедшим за грани правдоподобия героям всегда было куда вернуться.

Хитрость гофмановского романтизма в том, что он вырос дома. Его нерв был укутан бытом. Магическая реальность служила продолжением обыкновенной.

Простые вещи оказывались сложными, знакомое – непонятным, мертвое – живым. Сила этой музы в прищуре, открывающем читательскому взору иное измерение не отходя от кассы. 

Минимальный сдвиг создает убежище, подвигая банальное к метаморфозе. Гофман во всем обнаруживал тайную энергию роста, спрятанную от посторонних жизненную силу вещи, прикидывающейся трупом.

В новогодней гофмановской елке тихо мерцают звезды свечек. Ее украшают конфеты, яблоки и – наряднее всех – завернутые в серебряную фольгу грецкие орехи.

Их морщинистый мозг прячет такой крепкий череп, что сразу понятно, зачем щелкунчику зверские челюсти.  Этот напольный макет мироздания приоткрывает секрет Гофмана.

Все прекрасное у него – либо заводное, как стенные часы, либо деревянное, как щелкунчик, либо съедобное, как леденцы. 

Это – кукольный мир, наделенный механическим – существованием, которое только сказка умела наделять вечной жизнью. Можно сказать, что у Гофмана всегда царит Рождество, и это уже двести лет помогает его читателям дотянуть до следующих праздников.