Исполнилось 200-лет самой знаменитой сказки Гофмана – “Волшебный горшок”.
Сказки этого автора давно уже вошли в сокровищницу не только немецкой, но и
мировой детской литературы.
Специалисты
считают, что сюжеты сказок Гофмана не имеют фольклорных истоков, они несут на
себе яркий отпечаток романтизма и авторской иронии. В его произведениях черпали
вдохновение многие русские писатели.
В России огромных успехом пользуются инсценировки сказок Гофмана, устраиваются
экспозиции старинных и современных изданий, проводятся выставки
вдохновленной писателем живописи. Все это обогащает отечественную “гофманиану”,
и, по сути, делает немецкого романтика русским писателем.
Гофману была
присуща вера в монопольную власть человека над душой. Нам достаточно намека на
спрятанную под штукатуркой параллельную вселенную, чтобы суета будней отступила,
а книга превратилась в убежище.
В его сказках пышно
расцвела немецкая ветвь романтизма, начиная со сказок братьев Гримм и кончая
сказками Гауфа. Однако сказки Гофмана - результат большой сознательной работы над текстом: при всей ориентации на народную сказочную традицию в них четко ощущается влияние эстетики романтизма и бидермейера.
Многие из тех, кто давал Гофману пищу для сюжетов, были людьми образованными, многие из числа гугенотов; соответственно, можно с уверенностью утверждать о французском влиянии.
Главное в этом мире – не перипетии магических превращений, а их возможность. Сказка будит воображение, создает мерцающие миры, приносит удовлетворение от творчества.
Многие из тех, кто давал Гофману пищу для сюжетов, были людьми образованными, многие из числа гугенотов; соответственно, можно с уверенностью утверждать о французском влиянии.
Главное в этом мире – не перипетии магических превращений, а их возможность. Сказка будит воображение, создает мерцающие миры, приносит удовлетворение от творчества.
В реальной жизни Гофмана
он был чиновником – превосходным, но не безобидным. Работая в канцелярии
прусской Варшавы, Гофман выполнял предписание начальства, повелевшего раздать
всем местным евреям немецкие фамилии. В хороший день от него
выходили Апфельбаумы, в плохой – Каценеленбогены.
Жизнь Гофмана
пришлась на лучшие годы в немецкой культуре, которые вовсе не совпадали с
периодом исторического величия и военной мощи. Напротив, тевтонский гений
чахнет от побед и возрождается от поражений.
Так было с Веймаром
– и с тем, в котором жил Гете, и с тем, где возникла республика. Немецкий
(как, впрочем, и любой другой) золотой век мог бы уложиться в одну
человеческую жизнь – вряд ли счастливую, точно, что не спокойную.
В разгар
наполеоновских войн Гофман пробирался по Берлину мимо телег с трупами,
чтобы дирижировать "Волшебной флейтой". Но в его сказках
действие происходит в старинных городах с фахверковыми домами, оставляющими
балки нагими.
Александр Генис
пишет, что Гофмана больше любят в России, чем на родине. Немцы в нем ценят
сказку, мы – еще и быль. Это – тоска по устоявшемуся осмысленному быту,
освещенному бесконечной историей и вечной музыкой.
Существует мнение,
что Гофман высмеивал филистерские будни, но скорее он их воспевал. Его
вышедшим за грани правдоподобия героям всегда было куда вернуться.
Хитрость
гофмановского романтизма в том, что он вырос дома. Его нерв был укутан
бытом. Магическая реальность служила продолжением обыкновенной.
Простые вещи
оказывались сложными, знакомое – непонятным, мертвое – живым. Сила этой музы в
прищуре, открывающем читательскому взору иное измерение не отходя от
кассы.
Минимальный сдвиг
создает убежище, подвигая банальное к метаморфозе. Гофман во всем обнаруживал
тайную энергию роста, спрятанную от посторонних жизненную силу вещи,
прикидывающейся трупом.
В новогодней гофмановской
елке тихо мерцают звезды свечек. Ее украшают конфеты, яблоки и – наряднее всех
– завернутые в серебряную фольгу грецкие орехи.
Их морщинистый мозг
прячет такой крепкий череп, что сразу понятно, зачем щелкунчику зверские
челюсти. Этот напольный макет мироздания приоткрывает секрет Гофмана.
Все прекрасное у
него – либо заводное, как стенные часы, либо деревянное, как щелкунчик, либо
съедобное, как леденцы.
Это – кукольный
мир, наделенный механическим – существованием, которое только сказка умела
наделять вечной жизнью. Можно сказать, что у Гофмана всегда царит
Рождество, и это уже двести лет помогает его читателям дотянуть до следующих
праздников.


